* * *

Зеваки под балконом в это время поедали пирог. Когда раздался выстрел, толпа вздрогнула, озираясь. Но чэбэры уже подхватили тело Фелиции и унесли с балкона, так что не все успели понять, что произошло. К тому же в этот момент из-за поворота показался духовой оркестр, и звуки марша ударили по ушам своими литаврами.

— Вальс давай! — потребовала толпа.

Музыканты остановились и опустили инструменты, вдыхая неизвестный сладостный газ.

— Чарльстон! Заряжай чарльстон! — выкрикнул кто-то, околдованный смесью корицы и апельсиновой цедры.

Аделаида понесла пирог оркестру. Музыканты увлеченно задвигали челюстями. Из кузова ОКУ выпрыгнул рядовой чэбэр и в нерешительности застыл на полдороги к эпицентру аромата. Аделаида подошла к жандарму поближе. Он снял страшный шлем и оказался совсем мальчишкой, причем конопатым. Взяв свою долю пирога и откусив первый кусочек, паренек проглотил остальное в два приема, а крошки с ладоней отправлял в рот по одной и медленно, вдумчиво рассасывал их.

Из парадной вынесли тело, завернутое в серую тряпку, но никто не обратил на это внимания. Одна маленькая согнутая фигурка Паулины Марковны, как тень, шла за чэбэрами до самого грузовика.

Пирог кончился только тогда, когда каждый, включая самого последнего ударника с литаврами, получил свой кусочек. Но злоумышленный аромат выпечки все еще оставался в воздухе на улице Десятой годовщины, бывшей Воскресенской.

Откуда ни возьмись возник аккордеон и заиграл вальсок. Пары пустились кружиться. Петр Иваныч обнял Аделаиду за талию, и они понеслись, совершенно забыв об указе за номер 1014, запрещающем танцевальную музыку. Оркестранты, наевшись заколдованного пирога, подхватили начатую аккордеоном партию, и вальс зазвучал многоголосым хором самоуправства, дурости, мятежа, прожорливости и прочего неповиновения законным требованиям.

Карасевич вышел из парадной, высматривая Марусю. Она отряхивала крошки пирога, упавшие на пальто.

— Теперь вы понимаете, Маруся? — спросил ее Карасевич. — Понимаете ценность удовольствий?

Маруся медленно кивнула, приглашая Карасевича закончить свою мысль.

— Вы пленили мое сердце, так сказать, — Карасевич взял ее ладонь в свою здоровую руку и облизнулся, разглядывая мягкие и свежие, как утренняя выпечка, девичьи губы.

Маруся продолжала выжидательно смотреть на него.

— Руководству, в отличие от рядовых граждан, доступны все радости жизни, дорогая Маруся. Я быстро продвигаюсь в высшие эшелоны, так сказать. А деликатесы и другие излишества мне уже сейчас положены по долгу службы. Будьте мне добрым другом, дорогая Маруся, и я организую любые ваши прихоти, понимаете?

— Да, я очень хорошо вас понимаю. — Маруся забрала свою руку. — Понимаю, что вы подлец.

Физиономия оперуполномоченного дернулась, как от удара током. Он отвел взгляд куда-то в сторону, но потом вернул его к лицу Маруси, правда, уже немного по касательной.

— По-вашему, я подлец, а по-моему, вы глупы. То, что вы считаете подлостью, — единственный способ жить полноценной жизнью. Ваша красота — билет в высшую категорию. Но красивых много, а мест наверху мало. Я предлагаю вам шанс. Не хотите вы, его получит другая. А вы останетесь прозябать.

Он помолчал, давая Марусе возможность одуматься. Вокруг них наворачивали спирали парочки, взбивая, словно венчиками, сладкий воздух. Порхал беспечный дореволюционный вальсок, перемешивая и разнося по воздуху произвол и веселье. Маруся склонила головку и снисходительно смотрела на Карасевича. Было совершенно непонятно, что она при этом думает.

Ничего не дождавшись, Карасевич поправил ворот сорочки, пошевелил плечами, с достоинством поднял свой круглый гладкий подбородок и направился к грузовику, в котором и уехал вместе с вонью выхлопных газов.

Оркестр все играл, и люди танцевали, пока не развеялся аромат пирога. Тогда музыканты, словно очнувшись, затянули марш и отправились греметь им дальше по улице. Соседи разошлись по домам. К утру все всё забыли.