* * *

Выйдя из дома, Карасевич заметил, что за ним из окна первого этажа, брезгливо сморщившись, наблюдает Паулина Марковна. Он с самой дружеской улыбкой приподнял шляпу и многозначительно поправил выданный соседями бесцветный шарф.

Улица Десятой годовщины, еще недавно Воскресенская, отличалась извилистостью, повторяя повороты пересохшего лет сто назад ручья. На вкус Карасевича, ширина мостовой идеально подходила для жизни — соль из окна в окно на другой стороне передать никак не получилось бы, а вот поприветствовать соседа, поливающего цветы на балконе напротив, или рассмотреть, не подвезли ли товар в ближайшую лавочку — чрезвычайно удобно и приятно.

Только вот и цветы на балконах исчезли как класс, и частные торговые точки почти все повывелись.

Карасевич как раз проходил мимо пыльной витрины с треснувшим стеклом. Прилавки вынесли, вывеску содрали. Но и без нее Карасевич легко определил, что тут было раньше. Он остановился, и ноздри его аккуратного округлого носа по-кошачьи задвигались, а глаза прищурились от удовольствия. Сквозь трещины в стекле доносилось призрачное дыхание когда-то многоголосого хора ароматов. Парфюмы, благовонные масла, душистое мыльце! Такая сладость таилась в воздухе, словно прямиком из Эдемского сада. Ах!

Что ж, Республика на пути к Идеальному Будущему должна отсекать все, в чем нет нужды. А какая нужда мыльцу быть душистым? Оно и без того моет. Целесообразность — вот ответ юного революционного общества дряхлому миру излишеств.

Из-за крыш показался аэроплан Республиканского Бюро Агитации. Неужели второй указ за утро? Карасевич раскрыл зонтик. С неба посыпались бумажки величиной с ладонь. Одну из них Карасевич поймал. Жирным шрифтом было написано: «МЕЩАНСТВУ — БОЙ!»

Карасевич согласно кивнул. Этот призыв использовался уже года три. И совершенно оправданно — если людям не повторять необходимые истины, они очень быстро придумают что-нибудь свое. Карасевич хотел было выбросить листовку, но из-за угла показались прохожие, и он положил ее в карман.

У Пункта выдачи еды выстроился приличный хвост из ожидающих свой паек. Карасевич пристроился последним.

На фасаде висел плакат с еще одной максимой: «Очисти жизнь от всего лишнего». Призыв иллюстрировался изображениями двух мужчин — высокого мускулистого красавца с черно-белым пакетом, в каких выдавали пайки, и толстого коротышки, держащего одной рукой тарелку с целой поджаристой курицей. Пухляш фигурой обидно напоминал Карасевича.

Карасевич отвернулся от плаката и безуспешно попытался втянуть свой круглый животик. М-да, когда вот так увидишь свое несоответствие, становится немного неуютно. Однако ведь и поспорить нельзя — все же полнота свидетельствует о потакании своим слабостям. Поэтому надо быть благодарным, когда Республика напоминает, что необходимо встать на путь дисциплины и исправления.

Получив паек, Карасевич направился к булочной. Скоро его тонкий нюх уловил запах свежего хлеба и не обманул: за поворотом у большой витрины стояли гуськом несколько человек. К стеклу приклеена была писанная от руки маленькая афишка с ассортиментным перечнем стандартной мучной продукции.

Карасевич заглянул внутрь: товар отпускали двое в длинных льняных фартуках, судя по всему, семейная пара владельцев-пекарей. За ними на деревянных стеллажах лежали бруски хлеба, рассортированные по калорийным нормам соответственно категориям населения. Несмотря на тоскливую форму, буханки вызывали нестерпимое желание впиться зубами им прямо в хрустящую корочку. Эх, такой бы ломоть, дышащий всеми дырочками своей теплой плоти, да еще бы толсто намазать желтым маслом, податливым, как влюбленная девушка! Да, на голодный желудок Карасевича всегда одолевали разнообразные фантазии. Хотя он и был пока человеком холостым, однако же в самой цветущей своей поре, и вовсе не аскет по своей природе.

Отстояв очередь и оказавшись у входа, Карасевич уловил давно предвкушаемое благоухание сдобы. Невидимая, запретная, она посылала ему свой изысканный и почти развратный сигнал.

Но тут из-за поворота донеслась омерзительная вонь бензина и выхлопных газов. Послышался треск мотора, к булочной подкатил крытый грузовик. Из кузова высыпали крепкие парни в черных кожаных куртках. Этих парней называли чэбэрами, от аббревиатуры ЖЧБР — Жандармерия Черно-белой республики. После того как террористы выследили одного и застрелили, к их экипировке добавились шлемы, закрывающие лицо и шею, с прямоугольными прорезями для глаз и рта — как отверстия в почтовых ящиках. Благодаря такому их облику создавалось впечатление, будто чэбэры — вообще не люди. И впечатление это, как ни крути, было полезным. Ведь человек — явление весьма хаотическое. А для поддержания законности и порядка необходимы предсказуемость и, если угодно, бесчувственность, свойственные механизмам.

Карасевич также заметил у них повязки с надписью ОКУ — «Отдел контроля удовольствий» — департамент жандармерии, ответственный за то, чтобы граждане не позволяли себе излишеств и не тормозили Республику на ее пути к Идеальному будущему.

Чэбэры разогнали очередь и оцепили пекарню. В своих черных глянцевых куртках они походили на гигантских жуков. Из кабины спустились два офицера — этим полагались длинные плащи, в которых тоже угадывалось что-то хитиновое.

Карасевич смешался с толпой набежавших зевак. Офицеры хозяйской походкой проследовали в булочную. Сквозь витрину было видно, как один из них небрежно пролистывает пачку документов, предъявленных пекарями, а его напарник прохаживается вдоль полок с хлебами. Пошевелив несколько буханок, он прошел во внутреннее помещение. Почти сразу же оттуда раздался свисток. Ух! Отличные, надо сказать, чэбэрам положены свистки — даже ушам стало больно.

Тут же двое рядовых жандармов вбежали в магазин, схватили пекарей и аккуратными толчками проводили их на улицу. Тогда в булочную прошли остальные чэбэры.

Они хватали лотки с буханками и сваливали их на мостовую. Запах поджаристых корочек стал почти нестерпимым. За лотками последовали накрытые полотенцами корзины. Из-под полотенец вырывались на волю уже совершенно неприличные ароматы ванили, корицы, марципана… Безобразие. У Карасевича закужилась голова.

Наступая на хлеб сапогами, парни в куртках вытряхивали под ноги булочки, круассаны и плюшки. За ними посыпались кедровые орешки и миндальные лепестки, панировочные сухари и тмин, мак и кунжут. Разбивались, истекая желтой кровью, яйца, лилось целомудренное, как девичья кожа, молоко. Следом выволокли короб с сахаром и развеяли его над получившейся кашей — липкой, но все еще ароматной.

Последними на казнь, совершенно законную, необходимо подчеркнуть, явились мешки муки. Белая взвесь поднялась на несколько этажей. Зеваки закашляли и отошли подальше, отряхиваясь. Но Карасевич раскрыл зонтик и, напротив, шагнул прямо в облако. Пока никто ничего не мог разглядеть, он забросил в портфель несколько бриошей, которые давно заприметил на краю кучи. Они удачно упали поверх буханок хлеба и не испачкались. Бриоши были кругленькие, размером с большую женскую грудь, с загорелыми помпончиками из теста, торчащими, как соски. Карасевич облизнулся.

Облако начало оседать. Он отошел подальше от места своего преступления и смешался со зрителями. Подъехал мусоровоз. Чэбэры наклеивали на витрину плакат: «Кому ты служишь? Своим слабостям или Республике?»

Карасевич потоптался немного в толпе и быстрым шагом направился к дому, на ходу отряхиваясь от муки.

Позади него вооруженные лопатами уборщики забрасывали неопрятное месиво под панцирь контейнера для отходов. Крытый грузовик увозил двух напуганных людей в льняных фартуках от их прежней жизни куда-то в подвалы ОКУ или еще дальше. Никто не знал, куда увозят таких людей. И не надо этого никому знать.