ФРАГМЕНТ МЕМУАРНЫХ ЗАПИСЕЙ КАРАСЕВИЧА ЭДУАРДА ВАСИЛЬЕВИЧА

Фигурирует в качестве материала предварительного следствия в судебном разбирательстве относительно эпизода в его профессиональной деятельности, предположительно имевшего влияние на недавние события

«Еще на стадии планирования операции было решено предпринять все возможное, чтобы произошедшее не оставило следа ни в прессе, ни в умах. Противозаконный дебош прошел ровно в рамках оперативных действий и не имел отложенных эффектов, вследствие чего никого с улицы Десятой годовщины к ответственности не привлекли.

Единственное, личность Аделаиды, конечно, не могла не вызвать интереса у компетентных органов. Очевидно, что она являлась врагом Республики и готова была к активному сопротивлению. Но я похлопотал, как и обещал, позвольте заметить. За Аделаидой всего лишь установили наблюдение.

И это только благодаря мне, хоть Маруся и назвала меня подлецом. Хорошо, пусть так. Но злодеем я не был. Я искал любви и хотел быть достойным ее. А что я мог бы предложить порядочной девушке, не имей я карьеры?

А что до печальных, в известном смысле, последствий для молочницы или пекарей, или той кладовщицы… Поступил ли я подло по отношению к ним? Ну извините, они нарушали закон и знали об этом. Законы, если можно так выразиться, могут вам нравиться или нет, но, преступая их, вы должны осознавать потенциальные последствия.

Допустим, бывают такие распоряжения, которые невозможно не нарушить. Скажем, если запретить дышать, пусть даже только в комендантские часы, то привлечь можно будет всех, кто не усоп скоропостижно в первые минуты. Но ведь никто не собирается привлекать всех! Зачем же доводить до абсурда? Некоторые нововведения дают государству больше возможностей для установления порядка, только и всего. Республика преследует за нарушения исключительно тех, кого необходимо, и не имеет значения, кто там дышал или нет. Не о чем беспокоиться, если у вас нет, так сказать, конфликта с властями. Никто не принуждает умирать или что-то подобное.

Кто-то, возможно, посчитает нужным упрекнуть меня и в том, что Паулина Марковна именно умерла на вторые сутки после сестры. Дескать, если бы не проведенная мной операция и т. д. Да, кончина любого человека — без сомнения, печальное событие. Однако, не стоит придавать смерти Паулины Марковны излишней значимости. Она уже не могла принести пользу Республике как в силу своего возраста, так и по причине своих реакционных убеждений. Зато благодаря проведенной мной работе были выявлены ячейки саботажа. И потушен очаг сопротивления, уже начинавший воспламеняться в семье Шестаковских в лице Аделаиды. При этом, прошу заметить, никаких мер не было принято в ее отношении, несмотря на то что во время похорон на ее щеке наблюдение зафиксировало слезу. Исключительно из соображений гуманности.

Аделаида никогда не была, если можно так выразиться, достаточно благонадежным членом общества. Имеющиеся у Республики технологии контроля граждан, к сожалению, не позволяли выявить все противоправные деяния, которые она совершала. Агенты высказывали предположения, что, в моменты бездействия, например, стоя над гладильной доской в ожидании, пока нагреется утюг, или в очереди за пайком, или даже иногда застыв без всякой причины вместо исполнения своих домашних обязанностей, Аделаида могла пытаться вспомнить незаконный яблочный пирог, в изготовлении которого она принимала деятельное участие. Более того — не сам пирог, а его вкус и запах, запрещенные Указом № 2476, как ей, без сомнения, было известно. В качестве оправдания можно представить эти нарушения как ее фантазии.

Ощущения — вещь, как говорится, эфемерная. Так что фантазии Аделаиды со временем неизбежно должны были лишиться яркости и потерять свою привлекательность.

Это косвенно подтверждается тем, что в семье Шестаковских больше не было зафиксировано конфликтов из-за нарушения запретов. Не было также зафиксировано и самих нарушений. Некоторые сомнения вызывали отдельные, если позволите так это именовать, хм… эпизоды в поведении Маруси, когда она попадала в око слежения. Однако же безупречная характеристика с места учебы, победы в городских и республиканских олимпиадах, отличный аттестат и прочие достижения позволили отмести любые…»

— Да ё мое, что там еще?

Окно кабинета Карасевича было плотно закрыто и завешано тяжелыми бархатными шторами. Тем не менее с улицы донеслись какие-то крики. Карасевич с неудовольствием отложил золотой паркер, которым писал, налил немного виски из стоявшей у правого локтя бутылки, сделал глоток и, покачав головой, продолжил.

«…отмести любые подозрения. Тем более что ничего, кроме домыслов и прочих предчувствий, наблюдение так и не выявило. Возможно, отрицательный результат был получен в отсутствие полномочий вести за Марусей полноценную слежку.

В деле Аделаиды, напротив, наблюдался устойчивый прогресс. Изучив отчеты агентов, осуществлявших контроль, я с удовлетворением установил, что Аделаида все уверенней демонстрировала равнодушие к жизни и даже, так сказать, апатию. Все материалы ее дела я передал в Комиссию контроля удовольствий…»

Теперь с улицы слышались беспорядочные гудки автомобилей, свист и ритмичное выкрикивание многоголосой толпой какой-то короткой фразы. Карасевич привстал было, чтобы открыть окно и посмотреть, но махнул рукой.

«…и по итогам специального заседания наблюдение было снято. Благодаря профессионализму штатных агентов она даже не узнала, что оно вообще велось. Вот таков подлец Карасевич. Имея все возможности запечь кого угодно с любыми специями, так сказать, и до любой готовности, подлец Карасевич творит добро, не рассчитывая не то что на малейшую благодарность, но даже и на то, что его забота будет замечена.

Считаю, что участие в операции в итоге принесло Аделаиде только пользу, показав ей бесплодность сопротивления наступающему Идеальному будущему.

С высокой вероятностью можно утверждать также, что Аделаида сумела забыть

все запрещенные…»

— Да к хренам собачьим, что опять?

Из гостиной раздался жуткий грохот и звон. Карасевич бросил перо и выбежал из кабинета. На ковре посреди осколков лежал кирпич. В окне зияла гигантская дыра. Из рамы торчали длинные зубья стекла.

Улицу внизу затопила толпа. Обтекаемые ею, медленно, как на карнавале, ехали и гудели несколько автомобилей и крытый грузовик. Толпа махала какими-то цветными флагами и выкрикивала какой-то простой плебейский призыв.

Но Карасевич не слушал. В первом автомобиле с открытым верхом он увидел блондинку, с волосами, уложенными локонами. На ней было красное, как перец чили, платье. Машина удалялась, а Карасевич не успел рассмотреть ее лицо.

«…забыть все запрещенные мелодии, ароматы и вкусы. Включая, прежде всего, вкус пирога. Однако же Служба контроля удовольствий не обладала достаточными ресурсами, чтобы установить и доказать тот возмутительный факт, что, и я практически уверен в этом,

Маруся запомнила этот вкус».