* * *

Ближе к вечеру Карасевич пригласил новых знакомых в гости на ужин в честь новоселья. Надо сказать, такое предложение было несколько необычным.

Буквально на днях, например, в «Вестнике идеального будущего» даже вышла статья на эту тему. В ней говорилось о совместном поедании пищи как о чем-то старомодном и ушедшем в прошлое. Разумеется, в столовых при госучреждениях это по-прежнему практиковалось в силу необходимости. Но как форма проведения досуга практически исчезло по объективным причинам — пайки для лиц каждой категории были одинаковыми и рассчитанными ровно на одного человека. А если какие-то продукты помимо этого и появлялись у кого-то, то исключительно нелегально, а значит, поедались в тайне от посторонних. «Вестник» призывал докладывать о таких случаях. И находились бдительные граждане, которые докладывали.

Неудивительно, что Шестаковские приняли приглашение настороженно. Но Карасевич обещал небольшой сюрприз, не выпирающий за рамки уголовного кодекса. Аделаиде, погребенной под рутиной домашних забот, тайно хотелось хоть какого-то разнообразия. Поэтому, а еще более потому, что неудобно было отказать, посовещавшись, супруги ровно в семь ноль-ноль вечера постучались к Карасевичу, правда, без дочери.

— Маруся у нас принципиальная, предлагать ей что-то кроме положенного — только спровоцировать очередную ссору. Она из-за блинов со мной с самого утра не разговаривает, — пожаловалась Аделаида и протянула Карасевичу два бокса с пайками. — Вот наш скромный вклад.

— И я впал в немилость, потому что поел того… блинов этих, — грустно улыбнулся в усы Петр Иваныч.

Стол, как и полагается, был сервирован стандартной посудой. И сам он, и скатерть, и стулья, и вся обстановка тоже соответствовали Указу № 2678. Ближайший угол огораживала простая без прикрас ширма.

Гости расселись. Карасевич поставил судки со вторыми блюдами разогреваться и разложил по тарелкам закуску — брикеты морской капусты. Выглядели они весьма интригующе: как спрессованные шнурки от ботинок.

— Маруся мне сказала буквально: «Ты вынуждаешь меня идти на обман, потому что я должна доложить о нарушении», — делилась наболевшим Аделаида. — Вы понимаете, Эдуард, всю остроту ситуации? Чтобы не подводить дочь, мы и сами вынуждены быть безупречными.

— Ваша дочь — будущее нашей Республики. Идеальное будущее, которого мы все ждем! — Карасевич торжественно приподнял вилку. — Жаль, что таких людей мало. Сказать по правде, таких, как она, единицы, да и те только среди молодежи, еще не столкнувшейся с жизненными вызовами.

— Я с вами того… не могу согласиться, — возразил Петр Иваныч, жуя зеленый шнурок. — Мои коллеги тоже, к примеру, честно блюдут. Все указы, да.

— Люди многого не рассказывают, Петр Иваныч. Никто не безгрешен. Но никто не хочет подвергнуться какого-либо рода взысканию, если я могу так выразиться.

Гости ничего не ответили на это, только переглянулись и печально уставились в свои тарелки.

— Но это вовсе не повод огорчаться! — улыбнулся Карасевич и указал на себя вилкой. — Посмотрите на меня: с моим прошлым и с моими лишними килограммами, какое место мог бы я сыскать для себя в нашем черно-белом обществе? Однако я уже два раза получал повышение — и прошу заметить, на государственной службе!

— А в какой сфере вы это, трудитесь? Если не секрет, — поинтересовался Петр Иванович. — В налоговой, социальной?

— Да, именно, вы верно угадали! Ничего особенного, перекладывание бумажек, — Карасевич снова использовал вилку, на этот раз, помахав ею туда-сюда, словно перелистывая невидимые документы, — сдувание пыли, как говорят о подобных занятиях. Но все же это стабильность. Своевременные выплаты, поощрения за прилежную работу. Более того, сейчас, как видите, мне предложили место в столице, чему я и обязан знакомству с вами. Вера в себя и оптимизм — вот залог успеха.

— Но как же трудно этот оптимизм сохранять! — воскликнула Аделаида и отодвинула тарелку с почти нетронутыми водорослями.

— Любовь моя, ты это… надо доесть, — и супруг вернул тарелку обратно.

— Я не могу, Петруша. Ну не лезет в меня эта трава!

— Все время оставляет! — пожаловался Петр Иваныч. — И потом удивляется, откуда у нее слабость.

— Ада, дорогая, в пайках точное количество необходимых калорий и микроэлементов. Вы рискуете заболеть, если все время провоцируете дефицит полезных веществ в организме! — укорил ее Карасевич. — Республика заботится о вашем здоровье, это нужно ценить.

— Ах, Эдуард, никогда мне не приходилось жаловаться на здоровье до введения этих проклятых пайков! Организму необходимы не микроэлементы, а вкусы, ароматы и красота!

— Милая Ада, — промурлыкал Карасевич, — вы говорите что-то совершенно антинаучное. Доказано…

— Республику интересует не здоровье, — перебила его Аделаида, — а как бы сэкономить на рядовых гражданах. Но так, чтобы мы при этом не умерли.

Петр Иваныч перестал жевать и замер, словно его накрыли сачком.

— Адочка… — прошептал он.

— Лучше бы Республика не высчитывала, сколько и что я имею право съесть, а подняла Петруше жалованье и вернула фермерские лавочки, — совершенно осмелела Аделаида.

— Аделаида, ты это… подумай, что ты такое говоришь! — Петр Иванович произнес это с шипением, напоминающим шкворчание яичницы, поджариваемой скрытно за запертой дверью.

— Ада, дорогая, — на физиономии Карасевича нарисовалось искреннее сопереживание, — эти критические настроения у вас как раз от недоедания и дефицита витаминов, поверьте мне. Вам, как и всем нам, необходимо направить свои силы на становление молодой Республики.

— Послушай умного человека, — напряженным шепотом вставил Петр Иваныч.

— Подумайте, Аделаида, ведь государство нуждается в нашей поддержке. — Карасевич не говорил, а будто пел по нотам. — В период становления экономики правительство ограничено в средствах, поэтому мы обязаны использовать то немногое, что есть, максимально эффективно. А вы выбрасываете еду, да еще и себя не бережете! Мы должны жертвовать своими эгоистическими инстинктами, милая Аделаида.

— Ах Эдуард, я тоже получаю «Вестник Идеального будущего». Все эти доводы мне, поверьте, известны.

— Адочка, так ведь «Вестник» он для этого и это… объясняет! — Петр Иваныч разволновался, усы его колыхались. — У нас все есть, все даром. Республика того… дает, и не надо даже покупать. А ты.. жалованье, говоришь. Излишества, они же отдаляют. Отдаляют будущее! Усложняют становление. А как ты без жертв достигнешь? Мы должны быть благодарны. Сложная задача. Мы же хотим достичь? Для Марусеньки, Адочка.

— Петруша, это все понятно. Но разве ты не видишь противоречия: «Республика заботится о нас» и тут же, что мы должны ради нее жертвовать собой.

— Ах, Аделаида. Ну уж прямо жертвовать! — Карасевич покачал головой, сочувственно глядя на соседку. — Всем необходимым мы обеспечены, как только что верно отметил ваш дражайший супруг.

— Эдуард, простите, но вы меня запутываете. Вы только что говорили, что необходимо поступаться своими желаниями ради государства.

Аделаида выглядела несчастной.

— Дорогая, я на вашей стороне, — Карасевич понизил голос. — Я самый преданный любитель хорошей кухни. Только вот реальность необходимо принимать и также учиться находить в ней для себя пользу.

— Послушай эээ… Эдуарда Васильича, любовь моя. Республика обещает. — Петр Иванович положил свою ладонь на холодные пальцы супруги. — И закуска сегодня вполне. Съедобная она. А сколько в ней этих… нужных веществ! Поешь. Ради будущего, любовь моя.

— Не веществ мне не хватает, а радости! — Аделаида высвободила руку и снова отодвинула едва тронутую капусту, на этот раз еще дальше и с грохотом.

Карасевич неодобрительно покачал головой и разложил по тарелкам горячее — белковые кубики и пюре из овощных волокон.

За окном послышались звуки духового оркестра. Трубы перекрикивались с неповоротливым тромбоном, радостно повизгивали горны, барабаны тяжелой поступью удерживали разнородные звуки в строю простенького ритма. Это был какой-то новый популярный марш, который звучал последние дни по всем радиостанциям. Аделаида прикрыла глаза и сжала длинными пальцами виски. В конце очередного такта прямо под окном с дребезжащим грохотом ударились медными лбами тарелки. Аделаида вздрогнула, по ее бледной щеке покатилась слеза.

Карасевич решительно направился к окну и запер его. Оркестр понизил голос. Карасевич задвинул плотные шторы, и марш затих, словно муха, уставшая ползать по стеклу.

Но в комнате стало совсем темно. По дороге к столу Карасевич достал из стандартного шифоньера два бронзовых, отнюдь не стандартных, подсвечника с высокими свечами, чиркнул спичкой — и грустный ужин озарился теплым сказочным светом. Аделаида не сдержала восхищенного возгласа.

— Вы меня извините, ээээ… Эдуард Васильич, но ведь это того, мещанство это. — нахмурился Петр Иваныч. — Ведь это запрещено.

— Спасибо за ваше замечание, дорогой! Но я все объясню. — И Карасевич вилкой поставил в воздухе двоеточие. — Мещанство, как записано в Уставе, — это излишества, внедренные в быт для удовольствия и не несущие практической пользы. Я же вынужден использовать свечи единственно потому, что пока еще не обустроился полностью. Только перед вашим приходом обнаружил, что в светильниках нет лампочек.

— Так я сейчас принесу! — привстал было Петр Иваныч.

— Ни в коем случае! — остановил его Карасевич. — Ешьте, пока горячее. Ведь у меня нет яиц, чтобы с вами рассчитаться! — подмигнул он. — Я завтра оформлю заказ, и мы все официально проведем. Чтобы ничего не нарушать! Так что дело вовсе не в удовольствии, дорогой мой.

— Я, наверное, ужасный человек. Безнадежный. — Аделаида положила приборы и опустила руки. — Но мне постоянно хочется хоть какого-то удовольствия, и да, без практической необходимости. Или умереть, — она обвела сотрапезников взглядом отчаянья. — Я больше не могу.

— Сейчас вы все сможете! — воскликнул Карасевич и снова отправился к шифоньеру. На этот раз он извлек из него три хрустальных бокальчика.

— Глазам своим не верю! — оживилась Аделаида.

— Помилуйте, Ээээ… дуард Васильич! Ведь и это, того самого, мещанство, — с неудовольствием заметил Петр Иваныч. — Вы это должны сдать на переработку.

— Ах, Петр Иваныч, дорогой. Знали бы вы, что собой представляет эта переработка. А я именно там начинал свою карьеру.

Гости уже приготовились узнать что-то конфиденциальное, но Карасевич вынул из шифоньера темную бутылку с длинной слегка припухшей у основания шеей.

Петр Иваныч вытаращил глаза. Аделаида расправила плечи и вся вытянулась, глядя не отрываясь, как загадочная емкость плывет к столу в пухлых руках Карасевича.

— Это давний, винтажный, можно сказать, ликерчик, дорогие друзья. — представил он бутылку. — Нежнейший дореволюционный шедевр.

— Эдуард Васильич, вы же того… обещали вы. Чтобы ничего криминального! — пробормотал Петр Иваныч.

— Мы употребим ровно аптечную дозу и только для поднятия аппетита вашей уважаемой супруги, — заверил Карасевич.

— Это ваш сюрприз? — спросила Аделаида, пожирая глазами щекотно булькающую червонную струю.

— Что вы, сюрприз будет позднее и только для тех, кто доест горячее, — ответил Карасевич.

На лице Петра Иваныча нарисовалась внутренняя борьба. Он даже что-то промычал и вытянул было руку, чтобы не дать правонарушению совершиться, но Аделаида, воспользовавшись нерешительностью своего Петруши, уже впилась в ажурное горло бокальчика и со стоном блаженства высосала всю его порочную кровь.

— Ах, какой сладкий и какой горький! — прошептала Аделаида, закрыв глаза. — Этот ваш ликерчик — как боль несбывшейся мечты.

Карасевич в это время делал знаки Петру Иванычу, и тот, кое-как сообразив, зачерпнул ложкой несколько кубиков белка с овощной кашицей и отправил это к губам любимой супруги. И так, употребив ликера в несколько приемов, ощутимо превышающих дозировкой медицинские, Аделаида все же съела больше половины пайковой нормы.

— Вот видите, все вы можете, — констатировал Карасевич.

— Я жажду скорее узнать, что же такое тогда ваш сюрприз! — объявила порозовевшая Аделаида.

— Петр Иваныч, посмотрите, как лекарство пошло на пользу вашей супруге. Если позволите, я могу и еще усилить эффект без всякого ликера.

И не успел сосед ничего ни позволить, ни запретить, как Карасевич метнулся к ширме, приоткрыл ее и обнажил тем самым патефон.

— Марши? — уже предвкушая отрицательный ответ, спросила Аделаида.

Карасевич заговорщицки помотал головой и поставил иглу на край пластинки. Послышалась расслабленная и грациозная, как шаги сытой кошки, поступь фортепьяно. В нее влился густой, как смола, женский голос.

— О нет, — простонала Аделаида, — о нет. Это же она… я забыла имя… Лола?

— Да, да, это она… — покивал головой Карасевич с блаженной улыбкой.

— Поверить не могу, — выдохнул Петр Иваныч. — Джаз?

Тягучий голос негритянки неспешно поднимался вверх и вдруг падал в самый низ, в глубину, где его подхватывал саксофон. Аделаида покачивалась всем телом в такт.

— Если это и есть ваш сюрприз, Эдуард Васильич, то вы нас того, обманули! — прошипел Петр Иваныч, с трудом сдерживая гнев. — Вы вовлекаете нас в это… В преступную деятельность, вот что это.

— Петр Иваныч, дорогой мой, не переживайте, а лучше наслаждайтесь, — уговаривал Карасевич своим мурчащим голосом. — И поверьте мне — а я вхож в кабинеты — все, абсолютно все, включая самых…

— Прошу вас, помолчите. Позвольте Лоле напоить мое сердце, оно изувечено литаврами… — проговорила Аделаида, прикрыв глаза. — Я думаю, и Маруся поняла бы меня, если б услышала этот голос… Она бы тоже возненавидела эту проклятую черно-бе…

— Аделаида, — остановил ее супруг, — возьми себя. В руки возьми.

— Петр Иваныч, здесь все свои. Не переживайте, прошу вас, вы в безопасности. И мы как раз готовы употребить сюрприз со всеми удобствами!

Тут Карасевич достал спасенные булочки. Аделаида захлопала в ладоши. Но вот ее супруг, напротив, позеленел от возмущения.

— Ада, прошу тебя, приди в себя. Этот человек, он же это… толкает тебя. Прямо на уголовщину!

— Петруша, мы всегда брали именно эти бриоши! И ты их вместе со мной уплетал.

— Но тогда пекарня еще того… — возразил Петр Иваныч. — А сейчас запрещено!

— Петр Иваныч, дорогой мой, — урчал Карасевич, — вы взгляните отстраненно: у нас же самый обыкновенный вечер. Мы просто ужинаем, слушаем музыку. Мы никого не убиваем, не передаем секретные данные врагам. Как может навредить Республике поедание выпечки? Если никто не узнает, то и не будет никакого преступления. Садитесь, откусите кусочек, и сразу все будет хорошо.

Аделаида в этот момент схватила булочку и, понюхав ее, выдохнула какой-то сонорный стон.

— Права Маруся, — сказал Петр Иваныч с таким усилием, что его усы приподнялись, как от сквозняка. — Ты не способна понять идеалы.

И тут же добавил сквозь зубы, так что еле можно было разобрать слова:

— Ты нас погубишь.

С этими словами он ушел, хлопнув дверью.

Глаза Аделаиды наполнились слезами. Но она повернула бриошь к себе другим бочком, укусила его и замычала, будто потеряла дар речи.

Карасевич сообразил прекрасный чай с лимоном.

— И где вы все это достаете? — хлюпнула покрасневшим носиком Аделаида.

Глотнув чая, она прикрыла глаза и потрясла булочкой как доказательством своей правоты.

В корзине оставалось две бриоши. Карасевич подвинул их поближе к гостье.

— Одну отнесите Паулине Марковне. Вторая ваша, — он проследил, как соседка вонзила зубы в золотистый бочок. — Согласны ли вы с тем, что это последняя выпечка в вашей жизни?

Аделаида посмотрела на булочку так, будто заглянула в гроб.

— У вас осталась еще мука, Аделаида?

— Что вы задумали, Эдуард?

Карасевич несколько долгих секунд смотрел соседке в глаза, словно желая дождаться, когда она закипит от любопытства.

— Миссия, если позволите так выразиться, тончайшего свойства и требует определенной смелости, — наконец, сказал он. — Успех будет зависеть от того, удастся ли получить поддержку одной важной особы. Только вы, Аделаида, можете мне помочь…