* * *

В воскресенье на улице Десятой годовщины неподалеку от бывшего парфюмерного магазина происходило что-то странное. Прохожие останавливались, задрав головы и принюхиваясь, да так и оставались стоять. Из окон повысовывались, водя носами, удивленные физиономии. На обычно безлюдной бывшей Воскресенской вдруг столпилось народу, как на собрании профсоюза какого-нибудь отдела районной коммунальной службы.

Это пирог уже стоял в духовом шкафу Карасевича и начал выдыхать полифонию ароматов.

— А Петруши с Марусей все еще не видать, — Аделаида в фартуке, перемазанном мукой, то и дело смотрела в окно.

Ее домашние ушли на прогулку, и она страшно переживала, что не успеет скормить им ни кусочка до того, как ее арестуют.

— Не беспокойтесь вы так, мимо не пройдут, — успокаивал ее Карасевич, хотя и сам то и дело выглядывал на улицу и хмурился.

— Накрывать на шестерых? Вы, мои двое, я и сестры Марковны?

— Да, сервиз как раз на шесть персон.

— Вы боитесь? — Аделаида остановилась с чашками в руках.

— Когда совесть чиста, бояться нечего, дорогая Ада.

— А вот у меня не чиста. Но я уже перешла свою линию отреза — я отказываюсь прожить жизнь в черно-белой форме, питаясь кубиками. Я готова сдаться властям, пойти на крест, если угодно. Однако, надеюсь сначала наесться как следует.

— Никто не сможет осудить вас, пока вы в ауре нашего пирога. Доверьтесь магии, дорогая.

— Я доверяюсь своему сердцу! — она расправила плечи и глубоко вдохнула сладкий воздух. — И я впервые за долгие годы счастлива!

Карасевич посмотрел на настенные часы. Длинная черная стрелка прижалась к короткой сестрице под цифрой двенадцать. Тогда он объявил:

— Пирог готов!

Из открывшейся духовки вырвались не просто ароматы, но музыка. Горькие, сладкие, терпкие, кислые партии переплелись и заиграли, как самый буйный Диксиленд. А может, и защебетали по-птичьи, как самое нежное дачное утро с молчаливой рыбалкой.

Словно все, что бывает в жизни такого, чего ни за что теперь не вернуть, смешалось в тесто и начинку: вот тебе лет десять, и ты прибежал со двора попить воды, а бабуля затеяла варить варенье и протягивает тебе ложку розовой пенки, не обожгись только, бесенок; или та девушка, с которой ты год боялся заговорить, на вашем первом свидании в кофейне предлагает кусочек своего пирожного на пробу, и ваши колени, как два уголька, обжигают друг друга случайным касанием под тесным столиком; или, может, ты вышел на перрон по приезде в маленький прибрежный курорт и вдруг сразу глотнул прямо из воздуха еще невидимого моря — а это ветерок зачерпнул брызг и пены, и шуршания гальки, и над прохладной глубиной качание красного буйка.

Для каждого в этом аромате было что-то свое, самое саднящее. И все это прогрелось хорошенько, пропеклось, поднялось и полетело ко всем встречным носам, вытянувшимся навстречу и не способным оказать никакого сопротивления.

На улице послышался рокот автомобиля. Аделаида с Карасевичем бросились к окну. Там уже собралась приличная толпа. У входа в парадную остановилась элегантная, хотя и древняя машина с открытым верхом. Из нее вышла высокая, сухая, как галета, старуха в узком платье цвета красного перца чили. Оно буквально обжигало глаза, отвыкшие от ярких цветов. Хлопнула входная дверь, на лестнице зазвучали твердые шаги.

Карасевич кинулся встречать гостью и выглянул из квартиры. Поток крамольных ароматов поплыл по парадной. Внизу переговаривались два надтреснутых голоса — высокий Паулины и низкий Фелиции.

— Жду вас обеих у себя! — крикнул он. — Чай уже настоялся.

— Будь ты проклят! — проскрипела Паулина Марковна на всю свою слабую мощь так, что стало слышно на всех этажах.

Карасевич отклонился назад, как от пощечины. «Да хоть бы ты сдохла уже наконец», — подумал он с досадой.

На лестнице показалась Фелиция. Она смерила Карасевича таким взглядом, будто ростом он был не выше стоптанного сапога и вызывал симпатии не больше, чем свиная селезенка. Карасевич в ответ улыбнулся со всей любезностью.

Не удостоивши его приветствием, Фелиция прошла в квартиру и остановилась посреди гостиной, прикрыв глаза. Ее ноздри раздувались и, кажется, даже родинка, похожая на кофейное зернышко, подрагивала от удовольствия. Ее белые волосы были противозаконно распущены и уложены по дореволюционной моде в локоны. В те самые безупречные локоны, о которых мечтала Аделаида. Перемазанная мукой, она рассматривала Фелицию с завистью и восхищением.

Все уселись за стол. Почетная гостья положила в рот немного дразнящего теста с разваренными в меду яблоками, медленно прожевала и удовлетворенно кивнула.

— Если б не революция, вы были бы славным кондитером и, возможно, даже приличным человеком. — Фелиция свысока посмотрела на Карасевича.

Тот напряженно улыбнулся.

— Сочту это за комплимент.

— Вы видели утренние газеты? — спросила Фелиция Аделаиду. — За молочницей, которую вы называете Барыгой, сегодня пришли.

Аделаида ахнула и уронила вилку.

— Не может быть! — воскликнул Карасевич. — Опять чэбэры?

— Опять ваша работа, офицер. Браво, — сухо похвалила Фелиция.

— Опять? — переспросила Аделаида. — Офицер?

— Оперуполномоченный Отдела контроля удовольствий, — представила Фелиция Карасевича своим твердым низким голосом.

Тот неловко пожал плечами. Аделаида вскочила.

— Вы, вы… я доверилась вам!

— Ада, дорогая, вы в полной безопасности, — промурлыкал офицер. — Я могу даже хлопотать о поощрении для вас за успешное сотрудничество.

— Сотрудничество? — Аделаида отшатнулась, и стул позади нее упал. — Аресты на складе фруктов… Вы использовали меня!

— Булочная — тоже его рук дело, — добавила Фелиция.

— Так, значит, вы не случайно поселились в одной парадной с Паулиной Марковной! — Аделаида схватилась за голову испачканными в муке руками, и ее виски побелели.

За окном послышались грохот и дребезжанье, в счастливый запах пирога впрыснулась вонь выхлопных газов.

Аделаида подбежала к окну. На противоположной стороне улицы остановился крытый грузовик ЖЧБР.

— Это за мной, — сказала Фелиция.

— Но зачем? — воскликнула Аделаида. — Зачем вы пришли, если все знали?

— Я устала. Я больше не хочу жить крысиной жизнью, прятаться под чужими именами, менять адреса, ждать… каждый день ждать треск мотора. Время пришло.

— Но это же самоубийство, — недоумевала Аделаида.

— Ада, милая, не сгущайте краски, — улыбнулся Карасевич. — Мы вовсе не злодеи. Фелицию ожидают комфортные условия, любимая работа, которой она не могла заниматься все эти годы. Республика ценит таланты такого уровня.

Фелиция резко встала и направилась к балкону.

— Дорогая, куда вы? — вскочил Карасевич. — Мы нисколько не спешим, доешьте пирог.

Но та уже вышла на балкон и… заперла за собой дверь! Карасевич подергал ручку, постучал по стеклу вспотевшей ладошкой — Фелиция стояла к нему спиной, осматривала улицу и не обращала на него внимания. Карасевич затряс дверь, стекло задребезжало.

В это время Аделаида выглянула в окно на кухне и увидела внизу среди зрителей мужа и дочь. Пока Карасевич пытался отпереть балкон и забыл про нее, она схватила пирог и побежала с ним к выходу из квартиры. Карасевич кинулся было за ней вдогонку, но тут раздался голос Фелиции. Она обращалась к толпе внизу. Ее узнали.

— Они внушают вам, что вы должны отказаться от удовольствий ради Республики. Они лгут вам, что в прекрасном нет необходимости.

В толпе пробежал ропот.

— Будьте благоразумны, откройте мне! — Карасевич с всей силой забарабанил в балконную дверь, но Фелиция словно не слышала его.

— Запомните: если в вашей жизни нет радости, значит, вы служите лжи!

Внизу раздался свист, потом аплодисменты. Карасевич побежал на кухню, схватил сковородку, вернулся к балконной двери и шибанул со всей силы по стеклу. Оно, конечно, разбилось, но неудачно — из рамы торчали длинные осколки.

Карасевич потянулся к щеколде, порезал руку и взвизгнул.

— А правда в том, — продолжала Фелиция, — что вы имеете право на счастье. И вы должны служить только ему.

Карасевич обмотал руку полотенцем, оно сразу пропиталось кровью. Он кинулся ко второму окну, распахнул его и заорал:

— Лейтенант! Что вы там мнетесь? Тащите свои задницы сюда!

Двое в черных плащах стояли с краю толпы. Аделаида как раз вынесла пирог, и все лица, включая офицерские маски, повернулись к ней.

— Шевелитесь, или я вас разжалую, дебилы! — срывая голос, прокричал Карасевич.

По лестнице загремели тяжелые шаги.

В это время Аделаида среди толпы под балконом нашла своих домашних. Ее дочь, нахмурившись, слушала Фелицию. Но и одновременно принюхивалась — незнакомый ей аромат тоже рассказывал о чем-то новом и, в отличие от слов, был очевиден. Неоспорим. От него некуда было спрятаться. Кажется, только он и удерживал ее под балконом, заставляя слушать.

— Они похищают лучших музыкантов, художников, модельеров, кондитеров. Они крадут их у вас! — несся над улицей голос Фелиции.

Петр Иванович стоял рядом с дочерью. Он и рад был бы уйти от греха подальше, но этот воздух — еще хотя бы глоточек, еще хотя бы это, как его… еще хоть чуток подышать! Да и раз Маруся не убегает, значит, немножко можно — она лучше знает все эти указы и того… правила.

Аделаида поднесла им пирог. Маруся машинально взяла кусочек, попробовала. И — о чудо! — лицо ее посветлело, будто она искала ответ и вдруг он сам к ней пришел, простой и свежий, как булочка. И больше не нужно хмурить брови, не о чем сжимать губы — все прояснилось, и даже удивительно, почему этого не было ясно всегда.

Петр Иваныч тоже откусил пирога — и горькие складки его рта разгладились. Будто правда, какая она есть, отодвинула всю ерунду и все стандарты. Что же это получается, можно больше не притворяться?

Аделаида стала раздавать пирог соседям, и он не кончался.

— Я не хочу служить, я хочу жить! — выкрикнули из толпы.

— Верните булочную! — пробасил кто-то с набитым ртом.

За поворотом послышались звуки духового оркестра.

— К черту марши! — раздался возмущенный вопль кого-то из зевак.

В это время двое в плащах поднялись в квартиру к Карасевичу и протопали к балкону.

— Они охотились за мной все эти годы. Но я отказываюсь служить тем, кто отнял у жизни вкус, — голос Фелиции плыл над головами, смешиваясь с ароматом пирога.

Толпа одобрительно загудела. Снова раздались аплодисменты. В это время чэбэры высадили балконную дверь.

— Слышите? Я служу только радости! И я останусь верна ей.

В руках Фелиции блеснул короткий черный нос револьвера. Двое в масках возникли на балконе, как два палача. Фелиция выстрелила себе в висок.