Некоторые общества стараются устроить так, чтобы никто не чувствовал себя хуже других, из-за того, что он другой. Есть общества, в которых отличаться от большинства себе дороже.
Однако я ни разу не слышала, чтобы кто-то даже в самых заботливых мирах вспомнил о правах интровертов и социофобов. Возможно потому, что мы не можем по природе своей объединиться и потому же молчим. А между тем у нас есть только два способа существовать: фриковать или страдать.
Я выбрала второе.
Это значит, что в парикмахерской, например, откуда невозможно сбежать также быстро, как из хлебного магазина, я вынуждена вести беседу.
Только когда дело доходит до фена, я могу восстановить силы, потому что он гудит достаточно сильно, чтобы сделать коммуникацию невозможной.
Но едва он затихает, снова просыпается беспощадный смол ток.
Разговор этот не ставит своей целью узнать кто какой корм покупает кошкам и где чьи дети учатся. Его назначение – продемонстрировать, что все мы приветливые люди, которые с симпатией относятся друг к другу.
Что касается меня, это правда ровно наполовину. Да, отношусь с симпатией. Нет, я не приветливая.
Но представим, что я, войдя в салон, скажу:
– Ребят, можно я не буду разговаривать? Мне не нужно журналов про селебрити и садоводство. Я просто хотела бы молчать все два часа пока не выйду отсюда, да и потом тоже. На вопросы по делу отвечу, но избавьте христа ради от всего остального.
Ребята, может, и не обидятся, но спросят:
– У вас что-то случилось?
Никто не поверит, что я люблю молчать, и я скажу, например, что устала. Но нормальный человек не может устать настолько, чтобы не интересоваться, куда поедет отдыхать тетя Полина. Значит, у меня все-таки что-то случилось.
Если и в следующий раз я попрошу ни о чем меня не спрашивать, сотрудники салона уверятся, что я заболела сифилисом или мои дети подсели на метадон. Если я так буду молчать всегда, то приобрету статус деревенской сумасшедшей.
В общем я не предлагаю пока никаких законодательных мер. Просто хочу подать голос: мы есть. Да, мы — люди, которые страдают от пустых разговоров. Нет, я не осуждаю тех, кому они по душе. Вы никому не мешаете, пока говорите друг с другом. Но прошу обратить внимание: вы захватили мир.
Управление в автократии или диктатуре строятся теми же методами, что и отношения между домашним тираном и его жертвой:
— Абьюзер поссорит жертву с друзьями и родственниками, – автократ расскажет, что за государственными границами одни враги и геи;
— Семейный деспот будет требовать отчета за каждый шаг – тоталитарная система установит цензуру и слежку, начнет поощрять доносительство;
— Газлайтинг на правительственном уровне – это пропагандистская ложь и переписывание истории.
Много еще можно проводить параллелей, но я хочу остановиться на таком методе, как продавливание границ.
Не знаю, есть ли в профессиональной психологии термин «порог терпения», но, думаю, смысл этого словосочетания понятен. Насильник в начале завоевания жертвы проверяет, где этот порог. Можно обозвать? Можно. А унизить?
И чем дальше продвигается наступление на достоинство жертвы, тем сложнее это остановить. С каждым шагом жертва все более зависима, и с каждым шагом ее положение хуже.
А что, если теперь унизить публично? Ударить? А избить? Замечательно. Убить?
Можно не расследовать гибель заложников в результате провальной операции по освобождению? Прокатило. Можно разогнать НТВ и установить контроль за всеми остальными телеканалами? Добро. Можно оплачивать из бюджета роскошную жизнь своих друзей и родственников? Заехать на танках в Грузию? Сажать политических оппонентов? А может расстрелять одного такого прямо у Кремля? Согласны? Хорошо. Убивать журналистов? Сколотить засекреченную команду отравителей? Класс. Значит, можно и развязать чудовищную бессмысленную войну?
Каким бы ни был итог, жертва не виновата. Виноват насильник. И все же нет никакой радости быть жертвой.
Есть два наиболее эффективных способа слить свою жизнь какому-нибудь упырю, чтобы он превратил ее в кучку пепла. Первый: отворачиваться, чтобы не видеть, как упырь калечит других. Второй: когда дело дойдет до тебя, не сопротивляться.
Покорность и равнодушие – две скользкие дорожки в ад.
Каждый знает, где у него порог терпения. И если тот перейден, но человек продолжает терпеть, он предает себя. Потому что это также порог самоуважения. Более того, за ним начинается опасность для жизни.
Белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?
Как мы все помним, лермонтовский парус ищет бури, то есть дома он оставил штиль. Со мною все наоборот. Струя светлей лазури, луч солнца золотой – вот именно то, что меня сейчас интересует. И, кажется, все в наличии. И ананасы, и рябчики.
В это самое время в необъятном родном краю происходит какой-то п****ц (апокалипсис). При этом радоваться, что худшее позади, тоже рано. Несмотря на творческие усилия, еще не все украдено, не все сгорело, еще не все заражено радиацией, и не все отравились или утопли.
Радоваться, что худшее позади, пока рано.
Какой-нибудь Лихтенштейн уже бы 50 раз исчез с лица земли. А мы то – ого-го! У нас этих миллионов гектаров – хочешь жги, хочешь – руби, хочешь – заваливай московским мусором. Да мы можем еще и у китайцев попросить, и все равно останется место!
Какой-нибудь Лихтенштейн уже бы 50 раз исчез с лица земли. А Российскую Федерацию уничтожать придется еще очень долго!
И людей у нас тоже неисчерпаемые запасы. Расстреливать еще и не начинали. До сих пор находятся такие, кто не заметил, что что-то идет не так. Один вон наблюдательный товарищ обратил внимание на тот факт, что у митингующих кроссовки модные.
Пока у тебя есть модные кроссовки, жаловаться не на что.
Это ж сколько ждать, пока все обносятся! А некоторые, до этого уважаемые мной, граждане считают, что пока столичные хипстеры не станут похожи на шахтеров после ночной смены, так вообще не о чем беспокоиться. И при таком раскладе, очевидно, что необходимо запастись терпением.
И уж чего-чего, а этого добра у нас хватает! При социализме ждали коммунизма, а сейчас задача гораздо более реалистичная. И не нужно бегать с плакатиками. Нужно просто жить, донашивать, что есть, доедать запасы. Так мы быстрее достигнем дна. И те, кто дотерпит, сможет от него оттолкнуться культями.
Друзья, терпим дальше! Все исправится само собой
Следуя этой логике, я не так уж далека от интересов Родины. Вчера вот я попробовала улиток и запивала их Dom Peregnon 2009 года.
Не то, чтобы я испытывала чувство вины. Те, кто меня знают, подтвердят, что жизнь моя была немногим легче шахтерской. Съеденные моллюски не имеют никакого отношения к российским налогоплательщикам. За эту власть я никогда ни то, что не голосовала, я даже предупреждала, что нельзя. Не послушались!
Но вот я ковыряю вилкой жаренную фуагру, и мне грустно. Не потому, что хочется котлеты с картошкой, мне нравится фуагра. А потому, что у шахтеров нет модных кроссовок, и такая мать-одиночка, как я, может оказаться за соседним столиком только благодаря чуду. Мне не по себе, что в Карелии будет самая большая помойка в Европе. И мне жутко, что жители Киселевска дышат черной пылью угольных шахт и умирают от рака. А вот то, что все это можно исправить, но исправлено это не будет, это меня просто бесит!
У меня когнитивный диссонанс. Чтобы как-то его выразить, я не поленилась сделать несколько фотожаб.
ОМОН на рассвете. Фото ОМОНа взято с сайта narodna-pravda.ua, фото Адриатического моря – Надежда Грауберг.
Что если, друзья, ракета над Северодвинском взорвалась специально, чтобы отвлечь внимание? И что где-то в секретной лаборатории разработано куда более нужное оружие – с его помощью можно уловить любую оппозиционную мысль в любой точке мира. И вот ты такой лежишь на пляже в Римини, и вдруг тебе пришло в голову, что Путин какой-то несимпатичный. И тогда мгновенно приходят они. Наши блюстители.
ОМОН в Пестуме. Фото ОМОНа Евгений Одиноков, фото Пестума – ваша покорная слуга.
ОМОН на озере Изео. Фото ОМОНа – Илья Варламов, фото Монте Изола, Изео – Надежда Грауберг.
Митинг против мусорного полигона в 300 га в Шиесе, устроенный в Пассо Стельвио. Фото протестующих взято с сайта activatica.org. Фото Стельвио – Надежда Грауберг.
Или еще прихехал ты в Альпы, думаешь отдохнуть от проблем. Взобрался на 2600 метров, а там московская помойка на 300 га!
Мы еще многое можем предложить миру, находясь даже в такой неудобной, как сейчас, позе. Только времени на жабы жалко. Скоро, может, живьем увидим.
На самом деле, конечно, очень хочется, чтобы все наладилось. Не помню, кто сказал, но согласна: «Демократия – несовершенная система. Но еще никто не придумал ничего лучше» (цитирую не точно, по памяти). Но сама собой демократия не получается. Власть получают те, кто за нее борется. И если народу не нужна власть, он рад ее отдать в «сильные руки», то взамен он получает бесправие. И очень хочется, чтобы борьба за власть была мирной и политической, и никакой иной.
Эти снимки я сделала в Ле дез Альп (Les Deux Alps), Франция. В этой современной альпийской деревне огромный выбор активного отдыха. На фото – коммерческие полеты на параплане.
Со стороны выглядит так захватывающе, что хоть бросайся в пропасть от зависти. Однако погода была не самой летной, и подвешенных к параплану героев ветер швырял из стороны в сторону, как кот – дохлую мышь.
Полеты совершенно безопасны, не требуют никаких навыков (инструкторы все сделают за вас), к тому же этот склон в Ле дез Альп настолько прекрасен, что стоит того, чтобы проблеваться. И все же я была втайне рада, что все места расписаны до нашего отъезда.
Cклон в Ле дез Альп настолько прекрасен, что стоит того, чтобы проблеваться. И все же я была втайне рада, что все места расписаны до нашего отъезда.
Я всегда считала, что жизнь принадлежит смелым. И сама себя весьма самонадеянно относила к категории людей не робкого десятка.
При этом я патологически боюсь высоты. Из-за этого, живя по нескольку месяцев на горнолыжном курорте, я почти не катаюсь.
Я боюсь водить машину, и каждый раз, садясь за руль, я будто отправляюсь на войну и внутренне готова, что могу не вернуться.
Я могу потерять сознание в кинотеатре, если не успею зажмуриться, когда на экране показывают открытые раны.
Но смелость нужна не только там, где правит бал адреналин.
Смелость нужна не только там, где правит бал адреналин.
Она нужна, например, чтобы взять ипотеку, когда экономика в стране каждый год обрывается вниз покруче черной горнолыжной трассы. Но твоей семье необходим дом, и ты идешь на риск.
Смелость нужна женщине, которая решается не прерывать беременность и оставить ребенка, когда знает, что поддержки ждать не от кого.
Смелость нужна, когда родитель (как правило, извините, опять же женщина) содержит двоих (другая моя подруга – троих!) детей, но отваживается уйти с ненавистной работы и открыть свой бизнес или посвятить себя любимому делу.
Но подлинная храбрость, в отличие от легкомысленности и безрассудства, на мой взгляд, напрямую связана с ответственностью. Потому что когда ты осознанно выбираешь потенциально опасный путь, то и платить за провал готовишься сам(а).
Когда ты осознанно выбираешь потенциально опасный путь, то и платить за провал должен сам.
Это хоть с ипотекой, хоть с экстремальным спортом. Пожалуй, рисковать стоит в двух случаях: когда у тебя хорошая страховка, которая обеспечит тех, кто от тебя зависит, если ты разобьешься, или когда нет другого выхода и риск – наименьшее зло, а проигрыш равен статус кво.
Как это все связано с парапланеризмом? Если шанс, что меня шандарахнет о скалу равен 0,01%, то мой страх иррационален. При следующей возможности полетать, пожалуй, надо надевать памперс и кидаться в бездну. Или, может, не надо? Какая разница, какой страх? Может быть, смысл не в преодолении фобий, а в том, ради чего ты это делаешь и действительно ли это для тебя важно?
