* * *

Ложью оказалась и история про глубоководную мину. Наутро мы спустились в подвал жилого дома рядом с мастерской по изготовлению могильных памятников. Открыла нам его вовсе не гадалка, а начальница управляющей компании. Директор второй гимназии, учащиеся, нашедшие мину, и автор заметки об их удивительной находке тоже присутствовали. Еще за нами увязался местный дворник.

В подвале действительно нашелся спуск к тому, что можно было бы с натяжкой назвать «пещерой» — а именно к камере заброшенной теплотрассы. Водоем оказался мутной лужей, доходящей до середины голени (дворник проверил, наступив в воду резиновым сапогом).

— Глубокая! — констатировал он с воодушевлением.

В луже плавало то, ради чего мы собрались. И что это было, как вы думаете? Сдутый волейбольный мяч!

Я поинтересовалась у гимназистов, знают ли они, какой диаметр бывает у глубоководных мин. У автора заметки я спросила, случалось ли ему в его профессиональной деятельности проверять факты. В ответ я получила пожимание плечами. Впрочем, вся делегация вместе с дворником осталась довольна тем, как мы провели время.

Когда мы выбрались из подвала, начальница УК отозвала меня в сторону и предложила рассказать, куда делась мина. Но в личной беседе, потому что ей еще здесь жить и горожане не простят, если она выдаст правду москвичке. Я уже никому не верила, но мне нужно было насобирать хоть какой-то материал. Так что я потащилась за начальницей в ее офис, благо идти до него было недалеко.

В небольшой каморке, заставленной шкафами и заваленной бумагами, начальница предложила сесть к столу и развернула ко мне маленький ноутбук. На экране был разложен пасьянс «Косынка».

— Я двенадцать раз отправляла запрос высшим силам, и тринадцатый — низшим. Так меня учила моя прабабка, она всему Царицыну гадала. Вот здесь исход. Видите, тройка бубей?

Я кивнула.

— Три валета лежат под тузом на том, что было, а один с королем на том, что будет. Видите?

— Вижу.

Спорить не хотелось.

— Так вот все тринадцать раз расклад один. Одноногий король не суженый тебе.

Я даже не сразу поняла, что она перешла на «ты». Сердце у меня заколотилось так, что я вцепилась в столешницу, чтобы не упасть со стула.

— Ты не виновата, не ты его потеряла. Он сам скрылся, потому что за ним грех. Видишь, восьмерка пик?

Я ничего не видела.

— Ты ему раскрыла сердце, а он у тебя забрал синий камень. Восьмерка, она про деньги, про наследство.

— Синий? — у меня потемнело в глазах, и начальница сунула мне под нос нашатырь.

— Волосы отрастишь, жених высокий в шляпе вот тут уже тебя ждет. А одноногий унес злато. Вернешься домой — сама увидишь.

После нашатыря я немного пришла в себя. Но то, что говорила гадалка, было невероятнее любого привидения.

— Откуда вы знаете про одноногого? — еле выдавила я.

— Карты говорят, — гадалка указала на экран. — Дай сколько не жалко, с московских от пяти тыщ беру.

Я не стала говорить, что только недавно перебралась в столицу и еще не нашла нормальную работу.

— Я вообще-то из Перми, но держите, — и дала ей пять двести.

Узнать, на месте ли перстень, можно было только вернувшись в мою съемную квартирку. Но эта начальница УК заработала свои пять кусков одним одноногим королем.

— Ух ты, а у меня сноха в Пензе, — она полезла в свой стол и извлекла банку, обмотанную поверх крышки полиэтиленом. — Не передашь ей медку? Я давно хотела гостинец послать, да почтой потеряют только.

— Так я из Перми.

— А я что сказала? — она смотрела на меня, моргая, пока до нее не дошло. — А, точно. Пенза, Пермь — разница небольшая.

— А что с миной-то? — вспомнила я уже в дверях.

— Духи партизан ее забрали. У нас их много. В пасмурную погоду даже у речки встречаются. Просвечивают сильно, можно мимо пройти и не заметить. Когда поисковики тут находили каски, гильзы, партизаны тоже все утащили к себе в свою катакомбу. Им нужнее, мы не обижаемся.

Я надеялась поспать в поезде до Москвы, но у моих воспоминаний были другие планы. Когда я свалилась с гриппом, Эрик читал мне вслух «Гарри Поттера». Нарисовал по памяти мой портрет на флипчарте — я получилась похожей, но красивой! Рассказал мне, что он наполовину казах и отец назвал его татар­ским именем в честь Эрика Клэптона. Показал мне медальон с портретом мамы, которую он никогда не видел, потому что она умерла при родах. А я показала ему бабушкин перстень. С сапфиром. Сто десять с половиной карат.

В нашу первую и последнюю ночь Эрик попросил меня отвернуться, пока раздевается, и не оглядываться. Я всего лишь хотела, чтобы он знал, что не нужно меня стесняться, что я люблю его любого. Мне совершенно неважно, если, может, у него где-то лишний жирок или дурацкая татуировка. Конечно, я не могла знать. Он так хорошо от всех скрывал, он почти не хромал. Но я бы никому не сказала, раз ему это так важно, что у него вместо правой голени — протез.

Мучаясь бессонницей на боковушке у туалета, я даже пожалела, что в вагоне нет привидения. Мне тоже нужно было выговориться кому-нибудь. Одна мысль о том, что Эрик меня обокрал, отрезвляла настолько, что мне захотелось поесть жареной картошки.

Сколько бы Орефьев ни сочинял, кое в чем он прав: любовь — штука тонкая, как голограмма. И это к лучшему. Самая обыкновенная правда лечит от самых волшебных иллюзий. Раз обманул, подвел, оглянулся — и нет любви. Исчезла.

И вот уже вместо глубоководной мины — сдутый волейбольный мяч.