* * *

Просвечивал он не сильно, но достаточно для того, чтобы сквозь него и его баян было смутно видно спинку стула и распахнутый шкаф. Я вернула лампу на тумбочку и ущипнула себя за запястье. Мужик заметил.

— Да не, я не сон. Я привидение.

Я поднялась и села на среднюю кровать. Если я не сплю, то и не поспать мне сегодня.

— Вас в этом номере убили?

— Нет, что ты. Здесь никого не убивали.

— Я думала, привидения живут там, где умерли.

— По-разному бывает, бельчонок. Мне просто негде особо. Квартира была двухкомнатная, так там сейчас дети поселились. Неудобно как-то их беспокоить. Ну я помыкался, поискал и осел здесь. Они тут, конечно, гоняли меня, мол, и без тебя, Орефьев, нерентабельно. Это я, значит, Орефьев. — он положил ладонь на грудь и слегка поклонился.

Вся эта информация не вызвала во мне никакого энтузиазма. Но тут привидение схватилось за голову и возопило:

— Ох, и зачем я оглянулся? Зачем?

Я вздрогнула. Оглянулся? Меня будто холодной водой окатили.

— Вввы тоже? Вы тоже… так же?..

Но он меня не слушал.

— Она такая… Элечка… такая была — Орефьев возвел глаза к низкому потолку, — как я мог… что я наделал…

Он принялся раскачиваться на хлипком стуле из стороны в сторону, продолжая причитать.

— Я же не как-нибудь, а расписаться предложил, все, чтобы как положено. Ыыыыы… ыыыы. А гадалка ей сказала, — Орефьев вдруг вспомнил обо мне и пояснил, — есть тут одна у нас, живет на Энгельса там, — он махнул рукой куда-то в окно. — Она ей возьми и нагадай, что мы будем жить счастливо, но… недолго. И ведь так и вышло! Совсем ничего пожили! Вот как так?

— А что случилось? — я привстала, будто так могла лучше расслышать, — Вы оглянулись, и она исчезла?

— Откуда ты знаешь? — вылупился на меня Орефьев. — Да, но это потом уже было.

Оказалось, что Элечка пошла в лес за грибами, наступила на гадюку и умерла.

— Я не знала, что здесь водятся ядовитые змеи.

— Есть немного. Но от них никто не умирает. А вот Элечка… молодая совсем…

Слезы потекли из его глаз, и он вытер их рукавом. После гибели возлюбленной Орефьев попробовал, как положено, спиться. В моменты трезвости он размышлял о том, почему такое произошло, какой в этом смысл и урок. Размышления привели его к выводу, что виновата во всем гадалка.

Тогда он отправился к ней на Энгельса, не имея определенной цели. Я понимала его, ведь и сама без определенной цели вязала шарф. Гадалка не согласилась с обвинениями, но, увидев страдания Орефьева, пожалела его и предложила попробовать вернуть Элечку.

Гадалка утверждала — Орефьев словно наизусть процитировал документ — что «согласно общепринятым нормам, души умерших сорок дней после кончины в ожидании дальнейшего распределения находятся под землей». Так что он успел к гадалке, считай, в последний момент, шли уже 39-е сутки. В это время мертвых еще можно вернуть к прежней жизни, если удастся уговорить регионального подземного мэра. Уговорить можно по-разному, есть вариант дать благотворительный концерт. Орефьев никогда не расставался с баяном, играл душевно. Шанс имелся.

Орефьев, конечно, обрадовался, да так, что, по его словам, ослаб в коленях и, оседая на пол, схватился за чешскую хрустальную вазу, но не разбил ее, а только удачно уронил.

— У гадалки дома ковролин везде, а ваза толстая такая, ее молотком только, если разбить очень надо.

Его беспокоило только, что смерть Элечки уже зарегистрировали в актах гражданского состояния, и как же она будет без документов. Гадалка пообещала, что достанет ей новый паспорт, у нее есть связи. Только придется им с Орефьевым уехать из Сидоровска туда, где их никто не знает. Орефьев любил Сидоровск, но Элечку он любил больше.

На следующий день гадалка отвела его ко входу в подземный мир. Оказывается, такой есть в каждом городе, а в миллионниках бывает аж до десяти.

— Он тут недалеко, кстати. Выходишь налево на Московскую, проходишь «Магнит», потом «Красное и Белое» проходишь, не сворачиваешь, идешь до Чернышевского, проходишь под трубой опять налево. Там увидишь, памятники продают, а за ними жилой дом. В нем есть подвал. Он всегда закрыт. А ключ есть только у гадалки.

Оказывается, в каждом городе мэр подземного мира выдает ключ местной ведьме или, бывает, экстрасенсу.

— Только настоящему. А то много мошенников, — уточнил Орефьев.

Гадалка провела его по подвалу к еще одной двери, дальше с ним не пошла. Орефьев рассказал, как он сам спускался, лестница там узкая, крутая, метров, может, двадцать вниз. Видел глубоководную мину, и что она из воды торчит наполовину, там мелко. Договаривался с паромщиком, плыл, отгонял веслом прозрачные души, типа голограмм, и везде играл на баяне.

— Там ничего, кстати, бельчонок, обстановка неплохая. Темновато, но потолки высокие. Прям как на столичном стадионе закрытом и даже выше.

В итоге Орефьев вышел к главной площади. В Администрацию его не пустили, но мэр с секретаршей сами вышли к нему.

— Они не прозрачные, обычные. Одеты, как если бы на похороны. Только у мэра галстук красный.

На крыльцо им вынесли стулья, и так они прослушали все выступление Орефьева.

— А им же там скучно, делать-то нечего, — поведал он. — Они и рады, хоть какое-то им развлечение. Я им Пьяццоллу сыграл, «Землю в иллюминаторе» тоже, «Сектор Газа» сыграл. Им особенно «Туман» понравился. У них там похожая атмосфера.

К этому моменту я уже поняла, что будет дальше и почему Орефьеву нельзя было оглядываться. К сожалению, мне эта история ничем не могла помочь — Эрик, к счастью, исчез не потому, что умер. Соответственно, к мэру подземного мира обращаться было бы не по адресу. Мне уже хотелось скорее, чтобы привидение выговорилось и оставило меня в покое. Завтра рано вставать.

Единственное, если ему верить, то гадалка с ее талантами, возможно, могла бы мне помочь. Орефьев не замолкал, и я ждала подходящего момента, чтобы спросить ее телефон.

Наконец, он в красках описал, как обернулся и из-за этого голограмму Элечки утянуло вниз уже рядом с выходом, как он в отчаянье скитался по Сидоров­ску перед бурей и его убило молнией.

На этом он растянул баян и заиграл. Хоть инструмент был и призрачный, но звучал как настоящий. Орефьев еще и ухитрялся как-то пританцовывать, сидя на стуле, и притопывать ногой.

— Было хорошооо, было так легкоооо, — заголосил он после эффектного проигрыша.

Тут дверь моего номера распахнулась и в нее вбежала женщина в белой рубашке и желтом галстуке. Без очков, зато в возрасте.

Увидев Орефьева, она схватила со спинки ближайшей кровати полотенце и принялась шлепать им по привидению, будто отгоняя муху, приговаривая при этом: «Как же ты надоел!» Хотя полотенце проходило сквозь него, видно было, что Орефьеву это неприятно.

— Дай хоть песню допеть, что ты такая… — он закрывался рукой и отмахивался. — Бельчонок, хоть ты ей скажи!

Но мне он тоже надоел со своим бельчонком. Наконец, Орефьев встал со стула и попятился. Женщина хлестала его полотенцем, пока он не залез в шкаф. Она тут же заперла его на ключ и облокотилась на дверцу спиной, охая и извиняясь на все лады.

— Девочка неопытная вышла, все напутала. И, главное, мне не сказала ничего. А я как услышала баян, сразу к вам побежала. Простите ради бога за неудобства.

Всегда приятно, когда люди признают свои ошибки. Более того, для меня нашелся номер без сюрпризов — самый лучший из имеющихся, который никому не сдают на случай появления вип-гостей.

— Вы только никому не рассказывайте о привидении, — попросила женщина по дороге к вип-номеру. — Орефьев обычно никому не мешает. А людям не объяснишь потом, что он безобидный.

— А что, его правда молнией убило?

Женщина махнула рукой.

— Ой ну каждый раз что-нибудь насочиняет! Какой молнией? Шлялся пьяный по речке весной со своим баяном и провалился под лед. Всякую ерунду несет. Он как-то в мысли пролазит, одно слово разберет из того, что у человека в голове крутится, и нагородит потом на эту тему. Ему поговорить охота, а его никто не слушает. Вот он и придумал цепляться к чему-нибудь, о чем человек переживает.

Вот же сволочь, подумала я.

— Я как-то раз двум подряд строительным бригадам отказала, потому что рассчитывала подешевле найти. А потом никого не осталось, и мне пришлось втридорога платить. Переживала очень. Так Орефьев, когда я пришла триста седьмой проветрить, вылез из шкафа и рассказал мне о рыбаке и рыбке, только будто про свою жену, которой у него никогда не было. А у вас что, в Москве дожди с громом? Вы молний боитесь?

— Да, бывает, — сказала я уклончиво.

Не рассказывать же ей про Эрика.

— Орефьев еще говорил, что у вас тут в Сидоровске есть гадалка, которая точно все предсказывает. Тоже придумал?

— В Петровске, — поправила меня женщина. — Но гадалка есть. К ней со всего района влюбленные дурочки приезжают.

Как-то неудобно стало после этого пробивать контакты. Проклятое привидение на краткий миг подарило мне надежду. Но нет никакой надежды. Все ложь. Никогда не найти мне Эрика, никогда не вернуть.